Неточные совпадения
Много
богатства награбили,
Жили в дремучем лесу,
Вождь Кудеяр из-под Киева
Вывез девицу-красу.
И то, что за всеми его старыми мыслями
живет и наблюдает еще одна, хотя и неясная, но, может быть, самая сильная, возбудило
в Самгине приятное сознание своей сложности, оригинальности, ощущение своего внутреннего
богатства.
«Исправные (богатые) якуты
живут здесь», — сказал он только
в ответ на замечание мое о
богатстве стороны.
«Где же ваше, спрашивает,
богатство?» Отвечаю ему: «
В монастырь отдал, а
живем мы
в общежитии».
В то время был один человек — Оройтес. Этот Оройтес был сердит на Поликрата и хотел погубить его. Вот Оройтес придумал какую хитрость. Написал он Поликрату, что будто персидский царь Камбиз обидел его и хотел убить и что он будто ушел от него. Оройтес так писал Поликрату: «У меня много
богатств, но я не знаю, где мне
жить. Прими ты меня к себе с моими
богатствами, и тогда мы с тобой сделаемся самые сильные цари. А если ты не веришь, что у меня много
богатств, так пришли кого-нибудь посмотреть».
Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным
богатством; ему казалось, что
в эти пять минут он
проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать
в последний раз про себя, а потом, чтобы
в последний раз кругом поглядеть.
К своему
богатству Замараев прибавил еще женино приданое и
жил теперь
в Суслоне князь князем.
—
В богатстве жить Оленушке, — заговорили бабы.
В городе, где
жил Смолокуров, только и говора было, что о несметном
богатстве Дуни.
Деньгу любил, а любил ее потому, что хотелось
в довольстве,
в богатстве, во всем изобилье
пожить, славы, почета хотелось…
Не бывал он еще нигде, кроме своего Поромова да окольных деревушек, не видал, как люди
в довольстве да
в богатстве живут, как достатками великими красят жизнь свою привольную…
Покои двухсаженной вышины, оклеенные пестрыми, хоть и сильно загрязненными обоями, бронзовые люстры с подвесными хрусталями, зеркала хоть и тускловатые, но возвышавшиеся чуть не до потолка, триповые, хоть и закопченные занавеси на окнах, золоченые карнизы, расписной потолок — все это непривычному Алексею казалось такою роскошью, таким
богатством, что
в его голове тотчас же сверкнула мысль: «Эх, поладить бы мне тогда с покойницей Настей, повести бы дело не как у нас с нею сталось,
в таких бы точно хоромах я
жил…» Все дивом казалось Алексею: и огромный буфетный шкап у входа, со множеством полок, уставленных бутылками и хрустальными графинами с разноцветными водками, и блестящие медные тазы по сажени
в поперечнике, наполненные кусками льду и трепетавшими еще стерлядями, и множество столиков, покрытых грязноватыми и вечно мокрыми салфетками, вкруг которых чинно восседали за чаем степенные «гости», одетые наполовину
в сюртуки, наполовину
в разные сибирки, кафтанчики, чупаны и поддевки.
В одной из этих камениц
жили наши домохозяева, квартира и обстановка которых казались мне верхом роскоши и
богатства.
Будешь
жить ты у него во дворце,
в богатстве и приволье великиим; да где тот дворец — никто не знает, не ведает, и нет к нему дороги ни конному, ни пешему, ни зверю прыскучему, ни птице перелетной.
— Уж не верите ли и вы той сплетне, что я
живу на содержании у Гиршфельда? Так знайте же, что я на самом деле богата, но это
богатство куплено ценою моего ума, а не тела;
в последнем смысле — я не продаюсь…
Они учредились просто, скромно, не знали, как другие
живут, и
жили по крайнему разумению; они не тянулись за другими, не бросали последние тощие средства свои, чтоб оставить себя
в подозрении
богатства, они не натягивали двадцать, тридцать ненужных знакомств; словом: часть искусственных вериг, взаимных ланкастерских гонений, называемых общежитием, над которым все смеются и выше которого никто не смеет стать, миновала домик скромного учителя гимназии; зато сам Семен Иванович Крупов мирился с семейной жизнию, глядя на «милых детей» своих.
— Ах, мало ли, боже мой! Написан же «Монте-Кристо» без пороков! — договорился наконец инженер до своего любимого романа,
в котором ему по преимуществу нравилось
богатство Монте-Кристо, который мог
жить, кутить и покупать всевозможные вещи: все это ужасно раздражительно действовало на воображение инженера.
Весною поют на деревьях птички; молодостью, эти самые птички поселяются на постоянное жительство
в сердце человека и поют там самые радостные свои песни; весною, солнышко посылает на землю животворные лучи свои, как бы вытягивая из недр ее всю ее роскошь, все ее сокровища; молодостью, это самое солнышко просветляет все существо человека, оно, так сказать, поселяется
в нем и пробуждает к жизни и деятельности все те
богатства, которые скрыты глубоко
в незримых тайниках души; весною, ключи выбрасывают из недр земли лучшие, могучие струи свои; молодостью, ключи эти, не умолкая, кипят
в жилах, во всем организме человека; они вечно зовут его, вечно порывают вперед и вперед…
Встречи наши, о которых вспоминает Короленко, происходили
в 1896 году. Я тогда сотрудничал
в «Русском
богатстве», журнале Михайловского и Короленко, бывал на четверговых собраниях сотрудников журнала
в помещении редакции на Бассейном. Короленко
в то время
жил в Петербурге, на Песках; я
жил в больнице
в память Боткина, за Гончарною; возвращаться нам было по дороге, и часто мы, заговорившись, по нескольку раз провожали друг друга до ворот и поворачивали обратно.
«Царство здесь удовольствий, владычество щедрот твоих; здесь вода, земля и воздух — дыщут все твоей душой. Лишь твоим я благом и
живу, и счастлив. Что
в богатстве и
в почестях, что
в великости людей, если мысль — тебя не видеть — дух ввергает
в ужас! Стой, не лети время, и благ наших нас не лишай! Жизнь наша — путь печали: пусть на ней цветут цветы».
Граф Афанасий Григорьевич Нелидов
прожил с ней не более десяти лет и умер от ожирения сердца, оставив ей по завещанию все свое громадное состояние, которое,
в соединении с огромным приданым графини, и составило то колоссальное
богатство, которое считалось первым даже
в Москве, тогда городе неимоверных богачей.
Люди ищут
богатства, а если бы они только знали, сколько добра теряют люди, наживая
богатство и
живя в нем, они бы старались избавиться от
богатства с таким же усердием, с каким теперь стараются добиться его.
Разве возможно было бы всем людям
жить в одной Америке или Иерусалиме, или
жить в одно и то же время? Если бы счастие было
в богатстве, или
в здоровье, или
в красоте, то ведь тогда все бедные, все старики, все больные, все некрасивые были бы несчастны. Неужели бог лишил всех этих людей счастия? Нет, благодарение богу! Он трудное сделал ненужным, сделал так, что нет счастия
в богатстве, нет его ни
в чинах, ни
в красоте тела. Счастие
в одном —
в доброй жизни, и это во власти каждого.
Бывает, что человек обманщик, обидчик
проживает жизнь и умирает
в богатстве и почете, но это не значит, чтобы он ушел от наказаний за свои грехи.
Хорошо, когда человек уважает сам себя за то, что
в нем
живет дух божий; но беда, когда человек гордится тем, что
в нем человеческое: своим умом, ученостью, знатностью,
богатством, своими добрыми делами.
Если человек хочет отличиться от других
богатством, почетом, чинами, то сколько бы он ни возвеличивался, ему никогда не будет довольно, и он никогда не будет спокоен и радостен. Если же он поймет, что
в нем
живет то божественное начало, которое
живет во всех людях, то он тотчас же станет и спокоен и радостен,
в каком бы он ни был положении, потому что будет понимать, что
в нем есть то, что выше всего на свете.
— За вычетом огромной истраченной тобою суммы, ты, как видишь, имеешь
в твоем распоряжении еще хорошее состояние, которое может быть названо
богатством. Кроме имений, у тебя изрядный капитал и при умении и, главное, при желании работать, — ты можешь всю жизнь
прожить богатым человеком, не отказывая ни
в чем себе и принося пользу другим… Дай Бог, чтобы уроки молодости, за которые ты заплатил чуть ли не половиной своего состояния, пошли тебе впрок. Тогда это с полгоря… Деньги вернутся, они любят хорошие руки…
— Не всем же, душа моя,
жить так роскошно, как граф, — сказал я. — Но оставим
в покое мое
богатство. Какой добрый гений занес тебя
в мою берлогу?
Да будет ваш союз благословен
Обилием и счастием!
В богатствеИ радости
живите до последних
Годов своих
в семье детей и внуков!
Печально я гляжу на торжество
Народное: разгневанный Ярило
Не кажется, и лысая вершина
Горы его покрыта облаками.
Не доброе сулит Ярилин гнев:
Холодные утра и суховеи,
Медвяных рос убыточные порчи,
Неполные наливы хлебных зерен,
Ненастную уборку — недород,
И ранние осенние морозы,
Тяжелый год и житниц оскуденье.
«Каждое правительство содержит столько войска, сколько оно могло бы содержать, если бы его народу угрожало истребление, и люди называют миром состояние напряжения всех противу всех. И потому Европа так разорена, что если бы частные люди были
в том положении,
в котором находятся правительства этой части света, то самым богатым из них было бы нечем
жить. Мы бедны, имея
богатства и торговлю всего мира».
Матвей мне говорил, что вы хотите участвовать
в сборе для bon ami. [Добрый друг (франц.).] Когда-нибудь пришлите ваши 10 целковых. Я надеюсь к ним еще кой-что прибавить и все отправлю. Вероятно, он обратился и
в Иркутск, хотя и там, при всех
богатствах, мало наличности. Как это делается, не знаю. [
В Иркутске
жили семьи С. Г. Волконского и С. П. Трубецкого, получавшие от родных большие суммы. Все состоятельные декабристы много помогали неимущим товарищам и их семьям.]
— Конечно, правильно… Умру ли я,
в монастырь ли пойду, осудят ли меня, все равно
богатство тебе не достанется. Сергею Семеновичу все пойдет… Бери же мешочек-то.
В нем
богатство, целый большой капитал… Что тебе
в Питере оставаться… Россия велика, да и за Россией люди
живут… Везде небось деньгам цену знают, не пропадешь с ними… Себя и меня спасешь…
Запечатлённый разум человека, который
жил задолго до нас и оставил
в назидание нам всё
богатство души, накопленное им.
— Нет, ежели человек не хоронит себя
в деньгах, а вертит ими с разумом, это и ему честь и людям польза!
Богатство нам надобно, — всего у нас много, а взяться нечем, и все
живут плохо…
Набитые полуслепыми людьми, которые равнодушно верят всему, что не тревожит, не мешает им
жить в привычном, грязном, зазорном покое, — распластались, развалились эти чужие друг другу города по великой земле, точно груды кирпича, брёвен и досок, заготовленных кем-то, кто хотел возвести сказочно огромное здание, но тот, кто заготовил всё это
богатство, — пропал, исчез, и весь дорогой материал тоже пропадает без строителя и хозяина, медленно сгнивая под зимними снегами и дождями осени.
«Вы, — говорит, —
жили у меня
в богатстве и
в роскоши и ничего не делали; теперь ты выходишь за бедного, и
живи всю жизнь
в бедности, и работай, и свой долг исполняй.
Она говорила это и, по-своему, она любила его. Она любила
в нем доставляемый им комфорт,
богатство, она любила
в нем его красоту, силу, здоровье. Она любила
в нем все, что было нужно для нее, без чего она не могла обходиться,
жить.
—
В девятнадцать лет встретилась девушка, которую мне суждено было любить, — такая же бедная, как сам я, она была крупная и сильнее меня,
жила с матерью, больной старухой, и, как я, — работала где могла. Не очень красивая, но — добрая и умница. И хороший голос — о! Пела она, как артистка, а это уже —
богатство! И я тоже не худо пел.
— Я даю тебе честное слово, что никогда не буду ни с кем об вас говорить, — прервал его Алеша. — Я теперь вспомнил, что читал
в одной книжке о гномах, которые
живут под землею. Пишут, что
в некотором городе очень разбогател один сапожник
в самое короткое время, так что никто не понимал, откуда взялось его
богатство. Наконец, как-то узнали, что он шил сапоги и башмаки на гномов, плативших ему за то очень дорого.
Жили беднее — было лучше
в дому, а с
богатством пошла какая-то разнота да сумятица.
Михалко и Архип были слишком оглушены всем происходившим на их глазах и плохо понимали отца. Они понимали
богатство по-своему и потихоньку роптали на старика, который превратился
в какого-то Кощея. Нет того чтобы устроить их, как
живут другие… Эти другие, то есть сыновья богатых золотопромышленников, о которых молва рассказывала чудеса, очень беспокоили молодых людей.
— Пусть ходит
в школу, а у вас
живет… И пусть даже не знает, что положение его изменилось… Сознание
богатства портит характер… Минет двадцать один год, проснется богачом… неизбалованным, не мотом, а настоящим человеком… — продолжала «особа».
Потапыч. И какое трогательное поучение делают, когда замуж отдают! Вы, говорят,
жили у меня
в богатстве и
в роскоши и ничего не делали; теперь ты выходишь за бедного, и
живи всю жизнь
в бедности, и работай, и свой долг исполняй. И позабудь, говорят, как ты у меня
жила, потому что не для тебя я это делала: я себя только тешила, а ты не должна никогда об такой жизни и думать, и всегда ты помни свое ничтожество, и из какого ты звания. И так чувствительно, даже у самих слезки.
— Счастливый человек! — вздохнула она. —
В жизни все зло, мне кажется, от праздности, от скуки, от душевной пустоты, а все это неизбежно, когда привыкаешь
жить на счет других. Не подумайте, что я рисуюсь, искренно вам говорю: неинтересно и неприятно быть богатым. Приобретайте друзей
богатством неправедным — так сказано, потому что вообще нет и не может быть
богатства праведного.
— Да, барышня, выросла и
живет в холе и
богатстве…
Несмотря на
богатство, которое видно было
в его платье, постели и во всем, он
жил очень скупо;
в комнате у него стоял огромный сундук, окованный железом, ключ от которого он носил
в кармане.
Все юрты города были одинаковы, и только юрта Кучума выделялась между ними величиною и высотою. Она состояла из пяти отделений, из которых два занимал сам Кучум, а
в остальных
жили его жены. Убранство этой юрты было царственно великолепно. Все стены были обиты соболями и горностаями, полы покрыты пушистыми коврами. Много всевозможной золотой и серебряной посуды стояло на полках. Словом, во всем проявлялось огромное
богатство всесильного салтана.
— На том пространстве, которое вам угодно было отмежевать Польше, вижу я только с двух концов цепи два далеко разрозненные звена — два класса: один высший, панский, другой — низший, крестьянский. С одной стороны, власть неограниченная,
богатство, образование, сила, с другой — безмолвное унижение, бедность, невежество, рабство, какого у нас
в России не бывало. Вы, Михайло Аполлоныч, долго
пожили в белорусском крае, вы знаете лучше меня быт тамошнего крестьянина.
Домна Пантелевна. Саша, Сашутка, ведь никогда еще мы с тобой серьезно не говорили; вот он серьез-то начинается.
Живешь, бедствуешь, а тут
богатство! Ах, батюшки мои, какая напасть! Вот соблазн-то, вот соблазн-то! Уж не дьявол ли он, прости Господи, тут подвернулся?
В самый-то вот раз… только что мы про свою нужду-то раздумались. Ну, как есть дьявол. А уж что ласки-то
в нем, что этой всякой добродетели! Да давай же говорить о деле-то серьезно, вертушка!
Удивительное дело: несмотря на то, что и опыт свой, и наблюдение жизни всех окружающих, и разум несомненно показывают каждому человеку недостижимость этого, показывают ему, что невозможно заставить другие живые существа перестать любить самих себя, а любить только его, — несмотря на это, жизнь каждого человека только
в том, чтобы
богатством, властью, почестями, славой, лестью, обманом, как-нибудь, но заставить другие существа
жить не для себя, а для него одного, — заставить все существа любить не самих себя, а его одного.